dneprovskij

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ, как вы поняли. ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ - ВОТ ЗДЕСЬ: http://dneprovskij.livejournal.com/21401.html

Ласковый ветерок обдавал всех свежестью – день стоял солнечный, но не жаркий – такие у нас, на средней Волге, не часто выдаются. Прошка уже привёл в чувство Ваську Вожеватова, окатив бедолагу из ведра волжской водицей, и теперь отпаивал его, побитого и мокрого, всё той же гомырой на корме. Пронзительно кричали чайки, пикируя на стол, и воруя с тарелок заливных поросят и судаков, но Карандышев уже не стрелял в них, приберегая патроны для финала этой страшной повести, к которому мы несёмся всё быстрее и быстрее. Спустился с палубы в свою каюту Сергей Сергеевич Паратов, прихватив со стола пару бутылок гомыры и средних размеров окорок – ему надо было серьёзно обдумать неожиданное предложение Карандышева; оставила стол и молодого мужа и Лариса Дмитриевна… Куда её повлекло – Бог весть! Не топиться же, в самом деле, ушла, и на том спасибо! Её маменька, наевшаяся на две седмицы вперёд, уютно дремала, зарывшись лицом в тазок с салатом Оливье, и во сне тихо и счастливо повизгивала и отрыгивала. “Должно быть, пожилой чушке снится лохань с отрубями, - нежно подумал Карандышев, почёсывая спящую тёщу за ушком, - пусть спит, а то намаялась за целый день, жрать в три глотки устала. Пусть отдохнёт немного…”. Старая одноглазая цыганка неторопливо перебирала струны гитары и что-то вполголоса пела на древнееврейском; ей вторил молодой красавец цыган с провалившимся от застарелого сифилиса носом. Мир и покой царили на палубе “Ласточки”, неторопливо двигавшейся мимо причалов, рыбачьих лодок, сонных прибрежных деревень и городишек по направлению к Астрахани – древней столице разинской вольницы.

Мокий Парменыч Кнуров вёл с Карандышевым неторопливую и серьезную беседу – о повышении акцизов, о возможности новой войны с турками, о том, что осетровый промысел год от года становится всё менее прибыльным, о разнузданных нравах современной молодёжи (“Вы токмо, уважаемый Николай Капитонович не примите сказанное сие мною в адрес несравненной супружницы Вашей, Ларисы Дмитриевны, но суть смысла в ином – в тенденциях настроений…” и т. п.). Заскучавший было, Карандышев нажал в жилетном кармане репетир брегета – часы прозвонили дважды, и затем, через паузу, ещё дважды. “Ну что ж, время начинать, - подумал он, - это, как говорили древние остготы, есть наш последний и решительный бой! Пора!”

–Вот смотрю я на Вас, Мокий Парменыч, и понять не могу, - Николай Капитонович выпустил колечко сигарного дыма, и оно, подхваченное ветерком, полетело куда то в сторону Нижнего, - не могу понять, на самом деле Вы такой придурок лагерный, что всех вокруг глупее себя считаете, или только прикидываетесь? Ведь вся Ваша хитрость белыми нитками шита! Вот, возьмём, к примеру, торговлю Вашу: построили Вы, лет тому пяток будет, заводик по производству приправы куриной к щам, чтобы самым бедным слоям населения нашего ту приправу продавать. Название, вроде бы, удачное придумали – “Кнур” – это Вы явно, в свою честь. Ладно, афиши для рекламирования напечатали: “Кнур! Вкусен! Из кур!!!”, да только в Бряхимове, да и по всей губернии каждая собака знает, что не из кур на Вашем заводике эти бульонные кубики прессуют, а из курячьего дерьма пополам с молотыми костями. Не даром во всех лавках приказчики над Вашим товаром зубоскалят: “Кнур – только для дур!”… Эх, да что там! – Карандышев выпустил ещё одно колечко, и взглянул на Кнурова; старик начал багроветь лицом и свирепо раздувать ноздри – этого-то Николай Капитонович и добивался.

–Неправильно ты живёшь, старый, дико и скучно! Ты посмотри на наших купцов – газеты поголовно выписывают, граммофон в каждом доме, по европам постоянно колесят! Ты один сидишь на своих мешках с золотом, как сыч, от керосиновых ламп шарахаешься, гусиным пером пишешь – и то, с ошибками! А ещё думаешь, что умнее всех! – Карандышев ощущал буквально физическое удовольствие, видя, как накаляется Мокий Парменыч; закипает, а вскипеть боится, с опаской косится на владимирскую ленту, на крест с двумя перекрещёнными мечами. И рад бы Мокий скандал учинить, а дрейфит...

–Парменыч, давай между нами, а? – Карандышев в упор взглянул в глаза купчине, - почему ты и зимой, и летом в санях по городу ездишь, лошадей мучаешь? Только не надо мне про “антихристов вид транспорта” байки рассказывать, сам ведь, не хуже меня знаешь, что пророк Илья был живым вознесён на небеса на огненной колеснице! На колеснице, а не на огненных санях, прошу отметить! Так не потому ли ты круглый год в санях наяриваешь, что ни одни колёса и ни одни оси тебя, хитрожопого гиппопотама, выдержать не в состоянии?! Занялся бы спортом, Мокий Парменыч, глядишь, и сбросил бы пуда три, а то и четыре… Да ладно! Эй, ромалэ, что у вас там ещё в репертуаре для моих гостей?

Заскучавшие было цыгане поднялись, неторопливо окружили Карандышева и старика Кнурова; вперёд выдвинулась таборная прима, белокурая, маленькая и ладная цыганка Таня Буланая – та самая красотка, что пела в нынешнем сезоне на открытой эстраде городского Летнего сада. Зазвенели гитары, вступили скрипки и откликнулись цыганские бубны и тамтамы, нежно зазвенели монисты не смуглых Таниных запястьях, и поплыла над широкой Волгой пряная мелодия старинного цыганского романса. “-Скажи мне правду, атаман, - пела Таня, призывно протягивая руки к Мокию Парменычу, - скажи сейчас, а то – п….ц!” – и весь табор, устремляя пристальные, тяжёлые взгляды на растерянного Кнурова, подхватывал припев старинного романса: “Начнём пытать, на части рва-а-ать, и мордой в унитаз мока-а-ать!”. Предчувствуя, будто бы, что то недоброе, потянулся купчина к голенищу, где уже многие годы носил старый и надёжный кулацкий обрез, но трясущаяся рука не слушалась, срывалась и за голенище попадать отказывалась…

Едва смолк последний гитарный аккорд, как старая одноглазая цыганка с силой дёрнула себя за нос, и в следующее мгновение кожа с её лица стала сползать бесформенной тряпкой; вконец ошалевший Кнуров, ожидавший увидеть белесую черепную коробку, поднял руку, чтобы перекреститься, но рука так и замерла в воздухе. Вместо уродливой хари старухи-цыганки, вместо лишённого кожных покровов черепа, Мокий Парменыч увидел лицо, которое заставляло его просыпаться ночами в холодном поту и хвататься за сердце – лицо губернского прокурора Матвея Соломоновича Бердичевского!

–Именем Российской Империи, господин второй гильдии купец Кнуров, вы арестованы по обвинениям в организации вооружённых бандформирований, захвате заложников с целью получения выкупа и незаконном производстве сильноалкогольных напитков – так называемой “Волжской гомыры”, которую Ваши подручные тайно разливают на территории бывшего старообрядческого скита! Отпираться бесполезно! Феликс Станиславович, берите его!

Здоровенная рыжая цыганка с пахитоской в зубах, оказавшаяся, к ужасу Мокия Парменыча, ни кем иным, как полицмейстером Феликсом Лагранжем, с помощью двоих подчинённых, тоже переодетых цыганками, уже защёлкнул на запястьях Кнурова новенькие стальные наручники брюссельской фирмы “Browning”. Уже остатками сознания старый злодей успел отметить, как весь табор построился в две шеренги, как Лагранж рявкнул “Благодарю за службу”, и как три десятка глоток рявкнули в ответ: “Рады стараться, Ваше Высокоблагородие!”, а на голых цыганских пятках громыхнули полицейские шпоры… Мокий Парменыч провалился в небытиё…

* * * * *

–Спасибо большое, Николай Капитонович! – благодарили Карандышева Бердичевский и Лагранж, всё ещё одетые в пёстрые цыганские лохмотья - кабы не Вы со своими подначками, старый душегуб уж десяток наших ребят при задержании уложил бы! А Вы его совсем из колеи выбили! Руки у него затряслись, а в нервическом состоянии он даже глядеть на волыну боится! Отлично сработали! И придумано отменно!

–Мои молодцы, правду сказать, никак не хотели цыганками одеваться, - Феликс Станиславович, по привычке, искал на своём лице сбритые в целях конспирации усы, и не находил их, - сошлись на том, что я обещал им всю изъятую гомыру забрать для последующего уничтожения по домам, да разрешил явиться на операцию при шпорах. Сами понимаете, усы да шпоры для нашего брата, полицая, это – святое!

Действительно, только сейчас обратил внимание Карандышев на то, что весь полицейский табор Лагранжа грохотал шпорами. Да и как было не заметить – счастливые оттого, что задержание жестокого и опасного бандита, много лет стоявшего во главе средне-волжского преступного синдиката прошло столь гладко, полицейские устроили на палубе зажигательную цыганскую пляску, не желая выходить из полюбившегося за день образа, и радуя гостей своим высоким танцевальным мастерством и профессионализмом.

Вопли, шум и грохот, издаваемые ряженными полицейскими, которые перешли вдруг от таборных плясок к кавказской лезгинке, и теперь отчаянно размахивали выхваченными из-под юбок табельными палашами-“селёдками”, вывели, тем временем, из небытия карандышевскую тёщу.

–Уже пляшут?…- вытаскивая лицо из салата, пробормотала дурная тётка, - ну, всё у этих фармазонов не по человечески: мордобой нужно было после танцев устраивать, а не наоборот… А цыганьё совсем обнаглело – куда это сразу четыре девки Мокия Парменыча потащили? Он же старенький уже, они ж его до смерти заездют…

–Вот кого надо было ликвидировать при задержании! – пробормотал Карандышев, лениво постреливая над головой тёщи из револьвера, и потягивая из гранёного стакана гремучую смесь, составленную из гомыры, пива и шаманского, и украшенную ломтиками сала и лимона (рецепт этот Николай Капитонович вычитал где-то у Аристотеля, но приготовить коктейль по античному рецепту раньше всё не было случая). Разрядив над головой обескураженной столь необычным отношением к себе тёщи весь барабан, Карандышев профессиональным движением ударил старую дуру рукоятью револьвера по уху, и обернулся к губернскому прокурору:

–Матвей Соломонович! Я хотел бы сделать официальное заявление! Эта пожилая дама, - тут Николай Капитонович нанёс старухе несильный удар под ложечку, - подлежит взятию под стражу с целью возбуждения против неё уголовного дела по статье Уложения о Преступлениях и Наказаниях Российской Империи, за номером сто тридцать третьим, если я не путаюсь в статьях кодекса… Чем же там, по действующему законодательству, уважаемый Матвей Соломонович, наказывается понуждение лица к половому сношению, путём шантажа, угроз, с использованием материальной или иной зависимости потерпевшей? – на последних словах Карандышев ребром ладони сзади наотмашь треснул тёщу по шее, отчего лицо старухи, неожиданно для неё самой, вернулось на оставленную было позицию – в салат Оливье.

–Ну, там много всего, штрафы разные, смертная казнь различной степени тяжести, - принялся перечислять Бердичевский, старательно делая вид, что не замечает карандышевских методов дознания, - а так, вообще – годик каторги или узилища… Всё от степени тяжести зависит…

–Я думаю, степень тяжести этой старой сводни, составившей кругленький капиталец на торговле собственной дочерью, Вы установите без труда, - Карандышев резким движением опустил рукоять револьвера на темя что-то мычащей из салата тёщи, - а сейчас, господа, я должен встретиться с Эрастом Петровичем. Вот здесь, - он протянул Бердичевскому туго перевязанный ажурной дамской подвязкой пакет, - материалы предварительного следствия. А станет запираться – велите её на ночь в камеру к нигилисткам поместить… Честь имею, господа!

–Кланяйтесь от нас господину Фандорину! – слова губернского прокурора и полицмейстера летели уже в спину быстро удаляющегося Карандышева.

Медленно разворачиваясь, “Ласточка” подходила к маленькой пристани, где уже ждал крытый полицейский возок; Мокию Парменовичу Кнурову предстояло совершить в нём малоприятное путешествие… Как поётся в одной старинной коми-пермяцкой песне, “…Дорога дальняя, казённый юрт”… На палубе же остатки цыганского хора вновь ревели какую-то одну из двух своих весёлых песен, создавая гостям ощущение нескончаемого праздника.

ДОЛГОЖДАННОЕ ОКОНЧАНИЕ - ЗДЕСЬ: http://dneprovskij.livejournal.com/21993.html