dneprovskij

ПРОДОЛЖЕНИЕ. НАЧАЛО ЗДЕСЬ: http://dneprovskij.livejournal.com/116576.html

Грациозно покинув экипаж, на пристань ступил Предводитель уездного дворянства князь Марлен Револьтович Лесбийский, и неторопливо засеменил в сторону сходней. Покинув свою роскошную колымагу, двинулся к пристани грузный настоятель Вознесенского собора отец Нахрапий, не далее, как сегодня утром обвенчавший молодых; ему в кильватер пристроился протодиакон Смуродион – недоучившийся семинарист, про которого в городе болтали всякие гадости: что, мол, раньше был он не то католиком, не то вовсе нигилистом, что из семинарии выгнан был за курение табака, что тайно сожительствует он с унтер-уфицерской вдовой Миленой Булкиной и ещё много чего – но, конечно, всё это было гнусной клеветой…

Прибыла и сама Милена Акакиевна Булкина – наипервейшая в Бряхимове портниха, гадалка, повивальная бабка, сваха, сводня, процентщица, плакальщица, травница и сплетница. Её маленькие поросячьи глазки светились азартом в ожидании скандала: уж кто-кто, а Милена Акакиевна была в курсе карандышевских приготовлений к свадьбе – приглашая её, Николай Капитонович делал недвусмысленные намёки на то, что “будет интересно”…

На наёмном извозчике подкатил репортёр светской хроники из газеты “Бряхимовские ведомости и мировые репортажи” Берендей Абрамович Халдеев – писака дотошный и въедливый. При расплате с лихачом вышел у него конфуз: ванька настаивал, чтобы седок заплатил ему по двойному тарифу, мотивируя свои требования невыносимым запахом, исходившим от Берендея.

–Так ведь не сам же я себя этими помоями окатил! Отец Нахрапий! – кинулся Халдеев с жалобами к священнику, - когда же, наконец, приструните Вы своего юродивого? Опять он мне весь костюм испакостил!

–По мощам и елей! – не оборачиваясь, ответил на стенания уездного борзописца батюшка, - впредь будешь знать, как о Святой Церкви писать всякие непотребства!

К чести Берендея Халдеева следует сказать, что гадостей о Святой Церкви он в жизни своей не писал, просто у настоятеля Вознесенского собора было стойкое предубеждение против прессы и журналистов. Видимо, этим и объясняется тот факт, что живший при нашем кафедральном соборе юродивый не упускал случая “благословить” Берендея Абрамовича всякий раз, когда тот оказывался поблизости.

Юродивый этот был в Бряхимове личностью знаменитой: бывший мелкий лавочник, впавший в буйное помешательство, Порфирий Иванович Корнеев, круглый год ходил он в одних подштанниках и проповедовал некое экзотическое учение, суть которого сводилась к необходимости обливаться каждый день ушатом помоев… Среди некоторой части бряхимовских обывателей укрепилось мнение, что Порфирий Корнеев – святой угодник, а обливание им из ушата помоями прохожих является своеобразным благословением…

Неспешно вновь прибывшие поднялись по трапу на борт “Ласточки”, где Мокий Парменович уже собирался было плюнуть в Паратова, а коварно улыбающийся Карандышев разливал свою гадость по бокалам, дабы потравить очередную партию гостей. Однако не успела честная компания и поприветствовать уже находившихся на палубе, как полуденное летнее марево разорвал надвое резкий сухой щелчок.

–O-o, mon cheer Nikola, твоя kleine Loris уже соскучилась! – неожиданно появившаяся на палубе Лариса Дмитриевна кокетливо поигрывала в руках здоровенной казачьей плёткой; её осиную талию туго обхватывал проклёпанный кожаный корсет, облегающие ботфорты и прямо скажем, хулигански короткая юбка позволяли всей честной кампании любоваться видом её маленьких стройных ножек; на аккуратной фарфоровой головке чернела сплетённая из тонких ремешков фата; -Ah, Nikola, я уже так хочу наказать этот толстый moujik de Russ, он меня так заводит! – с этими словами Лариса Дмитриевна игриво ткнула Кнурова своей плёткой в самый низ его толстого купеческого живота.

–Это что же, она и в церкви в таком вот виде была? – зашептала на ухо протодиакону Смуродиону Милена Акакиевна Булкина, - суфражистка бесстыжая!

–А чего в том удивительного? – безразличным голосом ответил отец протодиакон, - деньги за обряд венчания они внесли, а уж в каком виде венчаться хотят, так это их дело. Откуда мы с отцом настоятелем знаем – может, это мода нынче такая… - отец Смуродион подавил зевок.

Между тем, Лариса Дмитриевна продолжала наседать на Мокия Парменыча, совершенно не стесняясь гостей, и даже слегка бравируя перед ними.

–Т-ты чё, девка, офигенела заживо?! - у старика Кнурова вдруг прорезался совершенно юношеский фальцет, - в-вот он т-тебя хранцузячьим непотребствиям обучал, его плёткой и тыкай – при этом Кнуров, насколько позволял ему старческий артрит, старался заскочить за спину Паратова и заслониться им от наседавшей Ларисы, словно живым щитом.

–Лариса Дмитриевна, душенька! Да что вы! Да что это такое, в конце концов?! Карандышев, да угомоните же свою супругу! – лицо Паратова вновь приобрело тот самый зеленовато-землистый оттенок, что свойственен бывает любителям бессонных ночей, зелёного сукна и ставок по крупному.

–Я не есть хотеть Paratoff, он есть La Impotent! Я хотеть есть этот борец сумо, толстый moujik la russ! – перед мясистым лицом несчастного Кнурова уже бросали во все стороны маленьких солнечных зайчиков стальные наручники. Кнуров вдруг вспомнил детство: берег великой русской реки Волги, усадьбу будущего декабриста, поэта, светлейшего князя Лесбийского, себя – бесштанного огольца, страдающего хронической диареей и ветрами; из-за этих-то ветров барин и велел нещадно пороть его всякий раз, когда ветры случались в присутствии барина. Эти-то бесчисленные господские порки и заставили в своё время бежать с барского двора в скит к старообрядцам; эти-то старообрядцы и научили пострелёнка выходить на большую дорогу с ножом и кистенём, и отнимать у проезжих лохов звонкую монету; эти-то звонкие монеты и стали первоначальной первоосновой капитала будущего торгового дома “Knuroff и компания”; это-то торговый дом… Эх, да что теперь вспоминать! Поздно каяться, когда Лариса Дмитриевна уже помахивает острыми зингеровскими ножницами у самой бороды! Разве, только чудо теперь спасёт…

Чудо и спасло Кнурова и Паратова от сексуальных экспериментов неистощимой в своих извращённых фантазиях Ларисы Дмитриевны. Когда, казалось бы, помощи ждать уже не приходилось, раздался противно-скрипучий во всё иное время, но столь приятный именно в эту минуту голос Карандышева:

–Погоди, Лариска, мужиков пугать! Успеешь ещё набаловаться, когда отчалим – никуда они от тебя не денутся! Да и не все ещё собрались, вон, твоего этого печального Пьеро не хватает… Как его там? Выживотного?… - с этими словами Николай Капитонович достал из брючного кармана маленький револьвер, пару раз выстрелил в обнаглевших чаек, норовивших украсть со стола закуску, перезарядил пистолет, и провозгласил: - Кстати, господа промышленники и предприниматели! Раз уж вам всё равно не судьба выбраться с борта “Ласточки” живыми, то предлагаю новую игру: вы здесь бегаете туда-сюда по палубе, и кукарекаете; Лорка мне глаза завяжет, а я по вам на звук шмалять стану; дамам и духовным лицам, так уж и быть, разрешается в игре не участвовать! А чтобы веселее было, нам цыгане весёлую песню споют – какую-нибудь одну из двух! Повеселимся, ей-Богу, а? Кстати, тому, кто выживет, приз: разрешу один раз “Гомыру” не пить!

Это было уже чересчур; гордая натура Паратова властно потребовала дать окорот зарвавшемуся чиновнику; оправившийся от первого испуга Кнуров уже оглашал акваторию крепчайшей старославянской матершиной. Преодолев накативший приступ тошноты, Сергей Сергеевич решительно двинулся на Карандышева с твёрдым намерением взять Николая Капитоновича за грудки и спихнуть в волжские воды – пусть новобрачный охладится немного!

–Но-но, полегче! – закричал Николай Капитонович, но было уже поздно: схваченный за фалды сюртука, Карандышев повис на сильных паратовских руках; револьвер с глухим ударом брякнулся на палубу; Лариса Дмитриевна тихонько ойкнула…

–Ну ты, перхоть, забейся в щель и не отсвечивай! Или забыл, чем носки хозяина пахнут?! – Паратов тяжело дышал в лицо Карандышева крепким перегаром от “гомыры” и тухлым касторовым маслом, самим же Карандышевым скупленным за бесценок у городского аптекаря Гибельштейна ради свадьбы, - Да знаешь ли ты, урод, на кого наехал?! Нет, Мокий Парменыч, ты посмотри на него! – обернулся Сергей Сергеевич к Кнурову, - на моём же пароходе, и меня же хаять вздумал! Меня!!!

–Одну минуточку! – изловчившись, Карандышев вывернулся из рукавов чиновничьего сюртука, а заодно, и из рук Паратова, - позвольте, Сергей Сергеевич, то есть, как это – на Вашем пароходе? Сюртучок позвольте-с! – ловко выдёргивая сюртук из рук Паратова и одевая его на себя, Николай Капитонович молниеносным движением фокусника извлёк из потайного кармана четвертинку бумаги – на Вашем пароходе, говорите? А как же должок-с? Вот, кстати, у меня и документик есть с печатью! – с этими словами лицо Карандышева приняло омерзительно-глумливое выражение, и он начал, старательно кому-то подражая, читать нараспев: “Волжско-Камского акционерного коммерческого банка главным бухгалтером Карлом Оттовичем Волфом настоящая расписка выдана в получении наличных денег по закладным кампаний “Паратов-Инвест”, “Паратов-Тур”, “Паратов-Строй”, “Средне-Волжское речное пароходство С. С. Паратова”, “Издательского дома “Paratoff”, “Ритуального агентства “Сергий”, “Агентства досуга “Сергунчик”, “Охранного агентства “Серёга”, редакции газеты “Бряхиновския Ведомости и мировые репортажи” (учредитель и издатель – С. С. Паратов), и других… на сумму… ага, это не интересно…, ага, вот – от титулярного советника 13 класса…” – на последних словах Карандышев выдержал эффектную паузу и низко поклонился всей честной кампании.

–Кстати, Сергей Сергеевич, договор аренды “Ласточки” на льготных условиях для проведения маленького свадебного путешествия мы с Вами заключали ещё до того, как я… ну, в общем, когда ещё пароход действительно находился в Вашей собственности, - Николай Капитонович говорил уже спокойным великосветским тоном, никому не подражая и не паясничая, - так по договору аренды Вы получите все денежки – хотите, наличными, а хотите, вексель выпишу. Только, Бога ради, не проигрывайте всё сразу. И заклинаю Вас – не садитесь за преферанс с моей тёщей, она жульничает с прикупом! А теперь, друзья, давайте вмажем по стаканчику! Мы же все здесь Ларискины друзья!

Одного упоминания “Гомыры” было достаточно, чтобы Мокий Парменович издал горлом некий звук, больше всего похожий на тот, что издают караси, попадая под гребные колёса парохода; Паратов, с самого начала карандышевской художественной декламации застывший на месте, и теперь всё больше напоминавший скульптуру “Родина-мать, скорбящая по погибшим героям Крымской кампании 1851 – 1856 г.г.”, вышел из оцепенения, и с трудом выдавил: “Всенеприменнейше, драгоценный Николай Капитонович!”, изумляясь про себя, откуда ему вдруг стало известно отчество Карандышева.

–Лариска, разливай гостям нашей амброзии, да сходи, напинай там эту старую ехидну, чтоб закуску несла! Можешь там пощекотать её своим кнутом, чтобы пошевеливалась, разрешаю!

В этот момент с причала донёсся лёгкий стук каблучков, и молодой звонкий голосок – было пока не разобрать, мужской или женский, - пропел слова известного цыганского шлягера: “-Киса-киса-киса, ты моя Лариса, мягкая пушистая девочка моя!”; каблучки уже бойко стучали по трапу, и в следующий момент на палубе возник Вожеватов – старательно виляя бёдрами и распространяя вокруг себя запах дорогого цветочного о-де-колона модной в этом сезоне парфюмерной фабрики Ралле.

–Ах, господа, господа, я так спешил, так спешил! Лорик, душенька, в этом прикиде – ты просто прелесть! Николенька, я так рад, так рад! Дай, голубчик, расцеловать тебя! Князь, здравствуйте! Берендюша, пупсик мой, приветик! Сергей Сергеевич, дорогой, у Вас сегодня необыкновенно мужественный вид! Здравствуйте!!!

–Николай Капитонович, налейте гостю, пожалуйста! – Паратов бросил на Карандышева взгляд, полный мольбы, надеясь избежать рукопожатия, но тщетно – Вожеватов уже мял его кисть своей маленькой холёной ручкой. “Только этого ещё сегодня не доставало! - сокрушённо думал Сергей Сергеевич, - а ведь станется с него! После первого же стакана “Гомыры” начнёт на коленки усаживаться да своими усиками паскудными щекотаться… И дёрнул же меня нечистый тогда, в клубе приказчиков! А уж Мокий разнесёт, непременно разнесёт по всей Волге!…”

Кнуров тем временем чувствовал себя не лучше: один вид жизнерадостного молодого щёголя приводил старообрядца в бешенство, это в Бряхимове было известно всем, а тут ещё столько всего в один день! Эта свадьба – чтоб ей пусто стало! Лариса Дмитриевна в этом бесстыжем наряде, с ужасной плёткой – тьфу, смотреть противно! А уж Карандышев со своим хамством, да ещё “Владимира” с мечами на шею нацепил – откуда, откуда у этой мелюзги канцелярской орден на шее?! – тугие мозги Мокия Парменовича скрипели, словно полозья его парадных саней по брусчатке Соборной площади, - Паратов, стало быть, банкрот? Ну что же, хоть одна приятная новость за сегодняшний день!

Между тем, рядом с Кнуровым очутился Карандышев.

–Знаете ли, Мокий Парменыч, презнаменитый аглицкий мореход и душегуб сэр Френсис Дрейк всегда полагал, что лучший флаг для корабля, это труп врага, повешенный на грот мачте, - негромко произнёс виновник торжества, кивая в сторону Вожеватова, и глубоко поражая старика своими обширными познаниями в мировой истории, - так что, кажется, все в сборе, можно отчаливать. Эй, адмирал, приказывайте отдавать концы! Поехали! – зычно гаркнул Карандышев в сторону капитанского мостика.

Медленно затарабанили по зеленоватой волжской воде огромные гребные колёса, матросы бросили с пристани концы, и белоснежная красавица “Ласточка”, ничем более не удерживаемая, заскользила вниз по течению, пеня волжскую воду.

Цыгане на нижней палубе запели что-то жизнеутверждающее – кажется, вторую из двух своих развесёлых песен, и налетевший откуда-то из приволжских степей лёгкий летний ветерок далеко разнёс по округе слова припева: “Ёлы-палы, все ромалэ получили по чувалам!”; к хору их голосов присоединился и голос Вожеватова, не упускавшего ни единого случая продемонстрировать свои вокальные способности.

ПРОДОЛЖЕНИЕ этого безобразия ЗДЕСЬ: http://dneprovskij.livejournal.com/21401.html